Оно и было последним. И одна за другой блокадницы исчезали. Их место занимали молодые, и не понять было - то ли родня, то ли убийцы.

* * *

Я ехал в автобусе. Нас было человек десять, и сидели мы спинами к окнам, а у наших ног лежал фиолетовый гроб.

За окнами плыл сумеречный город, из-за вечерних пробок казавшийся бесконечным. Можно было даже подумать, что наш автобус попал в искривленное пространство, вроде ленты Мебиуса, и все время кружит по одним и тем же улицам.

Все мы устали, замерзли, окоченели - почти как тот, что лежал сейчас за тонкой дощатой перегородкой, обитой фиолетовой тканью с оборками.

Наконец город постепенно сошел на нет. Здесь, на черной дороге, стало немного светлей. Белые поля еще хранили свет погасшего солнца, и шофер гнал чуть не под сто, словно мы не на похороны торопились, а на пожар. Понятно, что мы опаздывали - кому же охота рулить по кладбищу в темноте, и может быть, нас там уже и не ждали. Впрочем, как раз этого-то и не могло быть. Автобус был всего один - так мало людей провожали покойника в его последний путь. Я почему-то не знал, кто он. Вернее, знал очень мало. Ветеран войны, старичок, тихо скончавшийся у себя дома - в алькове каморки на шестом этаже в древнем доме на Садовой.

Провожали тоже ветераны. Все ветхие, износившиеся, - да еще вдова со сморщенным личиком, белым, как снег. Был только один человек среднего возраста - я.

На повороте промелькнул указатель: "До кладбища 11 км". "11"

было зачеркнуто пожарной краской и рядом стояло: "7". Но и семерка тоже была замазана.

На кладбище нас все же ждали. У белокаменной роскошной конторы в автобус подсел местный чиновник, - при белой рубашке и галстуке, картинно выставленных из-за ворота темной драповой куртки, - стал показывать водителю путь. Чиновник был все же странным. Впрочем, осознал я это уже гораздо позднее. Кладбище было старым, огромным, многокилометровым. Следуя указаниям человечка, автобус несколько раз сворачивал, пока не уперся в столбик с табличкой: "212-й квартал".